Крещеная вера Хороша бы после этого вышла и вся крещеная вера!



бет1/5
Дата20.07.2016
өлшемі1.27 Mb.
  1   2   3   4   5
Крещеная вера

Хороша бы после этого вышла и вся крещеная вера!
Н.Лесков. Некрещеный поп

Для меня и для многих единомысленных со мною священников самая неприятная, самая тягостная треба — крестины. В нашей Церкви сложилось положение, при котором мы почти всегда вынуждены крестить младенцев у неверующих родителей и при таких же воспреемниках. И переменить это в ближайшем будущем будет чрезвычайно трудно, почти невозможно.


Я сам пытался и пытаюсь заниматься катехизацией, но из этого практически никогда ничего не выходит. Люди, приходящие в храм с одной единственной целью — окрестить своего младенца, не понимают, по существу не слышат слов священника о важности этого таинства, об ответственности, которую оно налагает на крещаемого и воспреемников. Не следует забывать, что люди — советские, у них совершенно определенное понятие о некоторых своих правах: они сюда пришли, готовы заплатить (или уже заплатили деньги), а потому священник обязан их “обслужить”.
Ты им говоришь:
— Ведь вы сами не верите в Бога, зачем же вы хотите крестить ребенка?
Они отвечают:
— Как же, мы — русские. Надо крестить.
Или еще лучше — вторят персонажам Лескова:— Мы все крещеной веры.

По поводу этого распространенного ответа мой приятель священник сделал тонкое замечание:


— Вдумайтесь, они говорят о себе совершенно точно: крещеная вера. То есть они верят в некую мистическую силу Таинства Крещения. Они никогда не скажут: Христова вера, поскольку о Христе они ничего не ведают и в Него не верят.
Действительно, Таинство Крещения — увы! — окружено суевериями. Широко распространено такое мнение: крещеный младенец болеть не будет, а некрещеный непременно будет.
А еще и такое я неоднократно слышал от старых женщин:
— Я некрещеного и на руки ни за что не возьму.

Как-то раз подошел ко мне молодой человек и попросил окрестить сына.


Я говорю:
— Зачем тебе его крестить. Ты же в Бога не веришь...
Он отвечал совершенно честно:
— У моей жены бабушка говорит: “Я с некрещеным сидеть не буду”. А мы с женой оба работаем... Вы уж помогите нам, пожалуйста...

Надо сказать, я до этой минуты так и не могу с определенностью решить для себя вопрос — следует ли категорически отказывать в Крещении детям неверующих родителей... Один архиерей, с которым я поделился своими сомнениями, сказал, что отказывать не следует, и прибавил:


— За крещеных Церковь молится.

Есть и еще один, так сказать, косвенный довод в пользу этого мнения. Я имею в виду сатанинскую злобу, с которой еще так недавно преследовались у нас те, кто осмеливался крестить своих младенцев. В Ярославле, например, за это выбрасывали из очереди на получение квартиры и прочие “пакости деяху”. Притом от приходов требовалась неукоснительная регистрация всех крестин, родители обязаны были предъявлять свои паспорта и собственноручно заполнять анкеты.


В маленьких сельских храмах можно заниматься катехизацией. Я, например, взрослых крещу не иначе, как если они хотя бы по бумажке читают Символ веры...
Но вот несколько лет назад я попал на многоштатный городской приход. Там все это дело поставлено на поток — крестины оформляют за ящиком. И вот ты входишь в комнату, где совершается Таинство, и видишь перед собою целую толпу людей, которые уже заплатили деньги и теперь ждут, чтобы их “обслужили”. И почти все они — нецерковные, стоят даже семидесятилетние старухи, которые лба не умею перекрестить. Обстановка жуткая — помещение тесное, дети плачут, духота... Ты едва успеваешь перекинуться несколькими словами со взрослыми крещаемыми, а уж до воспреемников и младенцев дело не доходит.
Подходишь к взрослому парню.
— Ты чего вздумал креститься?
Он не знает, что сказать.
Тут вступает в разговор тот, кто его сюда привел:
— А как же? Он ведь русский...
— Для Церкви это не имеет значения, — говорю я. — Для того, чтобы креститься, надо верить в Бога. Ты в Бога веришь?
По большей части отвечают:
— Верю.
Иногда услышишь и такое:
— В чего-нито верю...
Иногда на вопрос о вере в Бога сам желающий креститься вообще не отвечает.
Тогда опять-таки вступает в разговор родственник:
— Он верит, верит...
— Так, — говорю я, — а в какого же Бога ты веришь?
Опять недоуменное молчание.
Я ставлю вопрос иначе:
— Как Имя Того Бога, в Которого ты веришь?
И тут многие говорят:
— Иисус Христос.
(Но так отвечают вовсе не все. Иногда слышишь — “Илья-пророк” или “Святой Николай”. А одна девушка на вопрос о том, как зовут Бога, простодушно сказала мне: “Батюшка”.)

Довольно часто на вопрос — отчего ты решила креститься? — можно услышать:


— Я замуж выхожу.
(Это означает, что родственники жениха не позволяют ему жениться на некрещеной.)

Помнится, возвращаюсь я после поездки на требу в храм. Вижу, у входа стоит женщина лет пятидесяти и молоденькая девушка, лет семнадцати, хорошенькая, но с безобразно накрашенной физиономией.


Женщина обращается ко мне:
— Вот она хочет креститься.
Я говорю девушке:
— А зачем тебе креститься, если ты в Бога не веришь?
— Я верю.
— В какого же ты Бога веришь?
И вдруг она говорит:
— В единого.
Эта неожиданная цитата из Символа веры удивляет и радует меня. Я говорю:
— Хорошо. Приходи как-нибудь утром, и я тебя окрещу... Только когда в церковь пойдешь, морду не мажь.
Она тут же возражает:
— У меня — не морда!
— Вот придешь ко мне ненакрашенная, тогда скажу, что у тебя — лицо.

В практике современных крестин есть смутительный момент. Перед тем, как подойти к купели, крещаемый должен раздеться, а потом на него надевается чистая рубаха. И тут приходится волей-неволей просить раздеться взрослых женщин и девиц. В некоторых храмах заведены специальные простыни, чтобы они могли на какое-то время завернуться. А кое-где для этой цели сшиты специальные просторные полотняные рубашки.


Такие рубашки существовали в Ташкентском соборе после войны, когда епископом там был Владыка Гурий (Егоров). Хранились эти одеяния в специальной комнатке, примыкавшей к крестильному помещению, там же лежали и ризы для совершения треб. Однажды пришла креститься взрослая девушка. Священник привел ее в эту комнатку и сказал:
— Разденьтесь, а потом наденьте на себя рубашку. Вон они там лежат.
После этого он удалился и стал готовиться к совершению Таинства. Через некоторое время он обернулся и с ужасом увидел за собою девицу, у которой на голое тело была надета священническая фелонь. Она, очевидно, решила выбрать себе “рубашку” понаряднее...

Пришла ко мне в храм молодая женщина.


— Батюшка, у меня мама умирает. Рак у нее. Но мы бы хотели похоронить ее по-человечески... А она у нас некрещеная...
— В таком случае, — говорю, — ее надо немедленно крестить.
— А нельзя ее просто побрызгать святой водой?
— Нет, нельзя. Над нею надо совершить Таинство Крещения.
— А как же мы ей скажем?.. Мы ей боимся сказать... Она не знает, что у нее рак...
— Да вы ей не говорите о смерти. Вы ее спросите, не хочет ли она креститься?.. Может быть, после этого ей лучше будет...
— А если она некрещеная, в Церковь ее приносить нельзя?
Тут уже я не выдержал.
— Жить по-человечески, по-христиански — вы не хотите. Умирать по-христиански, по-человечески — не хотите! А хоронить своих покойников хотите по-христиански!
Тут следует добавить, что в тот раз все совершилось как нельзя лучше. Я пошел домой, наставил, как мог, умирающую, она вполне сознательно крестилась и тут же приобщилась Святых Христовых Тайн.

Весьма любопытные истории случаются при крещении маленьких цыганят. (Тут надобно заметить, что цыгане в массе своей отличаются отнюдь не религиозностью, а сильнейшими суевериями.)ужасом увидел за собою девицу, у которой на голое тело была надета священническая фелонь. Она, очевидно, решила выбрать себе “рубашку” понаряднее...Зимним морозным днем в храм явилось несколько цыган с целью окрестить ребятишек. Начались приготовления к таинству, и по случаю сильных холодов в купель влили подогретую воду — дабы не простудить детей. В этот момент к священнику приблизился старый цыган, он бесцеремонно сунул в сосуд свою руку и решительно сказал:


— Ты, батя, мне цыганят не порти. Крести их в холодной воде — крепче будут!

В одну из церквей пришла толпа цыган, желающих окрестить младенца. Треба была оформлена официально, и они заплатили деньги за крещение одного ребенка. Затем вся компания выстроилась перед купелью, и не успел священник приступить к чинопоследованию, как началось то, что можно было бы наименовать “чудесным умножением младенцев”.


Цыгане стали переговариваться:
— А Васька-то где?.. А Наташка?.. А Ванюшка?..
И тут из-под пестрых юбок и еще нивесть из каких мест стали появляться многочисленные “Васьки” и “Наташки”, так что вместо одного ребенка священнику пришлось окрестить едва ли не дюжину цыганят.

Вот рассказ моего знакомого батюшки:


— К нам в церковь принесли крестить пять или шесть цыганских младенцев. Но только я начал совершать таинство, дети стали плакать, да так громко, что я не слышал собственного голоса... И вдруг я заметил, что взрослые все время щиплют ребятишек, а те орут благим матом. Тогда я оторвался от требника и говорю цыганам: “Что вы делаете? Зачем же вы мучаете своих детей?” Они мне отвечают: “Ты, батя, свою Библию читай, а в наши цыганские дела не вмешивайся...” Но я им сказал: “Пока не перестанете щипать детей, я продолжать крестины не буду”. Спрашиваю: “Для чего вы это делаете?” Они мне говорят: “А у нас поверье такое: чем больше они сейчас будут плакать, тем меньше слез прольют в дальнейшей жизни — после крестин”. В конце концов цыгане меня послушались и щипать малюток перестали, но те все равно плакали до самого окончания требы...

И еще одна характерная история. Некоему священнику довелось крестить целую группу цыганских ребятишек. Таинство было совершено, детей одели, и цыгане стали покидать храм... Но тут батюшка вдруг заметил, что с аналоя, стоящего возле купели, исчез напрестольный крест.


— Стойте, стойте! — закричал священник. — Верните крест!
— Какой крест? — послышались возгласы. — Не видали мы никакого креста!
И все цыгане поспешили к выходу.
Но батюшка оказался весьма находчивым. Он тотчас же схватил за руку одного из только что окрещенных детей, подвел его к купели и объявил:
— Если вы мне сейчас же не вернете крест, я буду вашего цыганенка “раскрещивать”!..
И он сделал вид, будто собирается начать некое священнодействие...
Одна из цыганок тут же подбежала к купели и выложила на аналой похищенный было крест.
(Для несведущих надлежит сделать примечание. Таинство крещения совершается над человеком один раз в жизни и никоим образом не может быть изглажено. Так что угроза находчивого священника была абсолютно нереальной, но, как видим, возымела действие на невежественных святотатцев.)

Теперь я хочу вернуться к недавнему времени, когда власти пытались пресекать крещения, во всяком случае снизить их число до минимума. Неразумная эта политика целей своих отнюдь не достигала, ибо те, кто боялся неприятных последствий, все же находили какой-то выход, и почти всем удавалось крестить своих младенцев нелегально. Кто-то с этой целью отправлялся на дальний деревенский приход, где контроль властей практически отсутствовал, а кто-то приглашал батюшку к себе домой. Эта практика в больших городах была весьма распространена. В Ярославле я знавал по крайней мере двух священников, которые в штате не состояли, но тем не менее безбедно существовали именно за счет “нелегальных” крестин. На профессиональном поповском жаргоне такие требы назывались “шабашками”.


Вот отрывок из монолога такого “шабашника” (записано дословно). Этот священник стоял в коридоре Тамбовского, как помнится, епархиального управления и с жаром рассказывал своим собратьям:
— ...а тут староста ведет мне еще целый батальон крестить и говорит: “Батюшка, все деньги ваши...” Ну, я давай их макать!

Существенную проблему для таких шабашников представлял способ получения Святого Мира. (Ибо Таинство Крещения в Православной Церкви совершается вместе в Таинством Миропомазания.) Миро — благовонная жидкость, приготовляемая из оливкового масла, натурального вина и множества прочих душистых ингредиентов, освящается оно самим Патриархом или иным архиереем по благословению Святейшего. Священники получают Миро в епархиальном управлении, часто порядок таков, что его выдает только сам правящий архиерей.


Мне рассказывали, как в Ярославской епархии за Миром прибыл один чудаковатый священник. Ему не повезло, он потерял несколько часов, но требуемой святыни так и не получил. Уходя, этот батюшка громко заявил присутствующим:
— Ну и не надо мне вашего Мира. Я сам себе сварю. Мое Миро будет лучше вашего.

И еще касательно Святого Мира. Это, повторяю, — великая святыня, и по установлению оно должно храниться в серебряном или хрустальном сосуде в Алтаре, на Престоле вместе со Святыми Дарами.

Протодиакон Ярославского кафедрального собора покойный о. А.Пижицкий рассказывал мне, что они с Митрополитом Иоанном при посещении одного из приходов увидели, что священник хранит Святое Миро в пузырьке из-под одеколона с выразительной надписью — “Жди меня”... На мой взгляд, это имеет даже некоторый эсхатологический оттенок.

Меня боишься?

Мыслитель и администратор! сложи в просвещенном уме своем,
из чего жизнь русского попа сочетавается.
Н.Лесков. Соборяне

 Разразившаяся в сорок первом году война с Германией принесла Русской Православной Церкви существенное облегчение участи. В сорок третьем году Сталин принял трех митрополитов, выслушал их, обещал содействие и учредил комитет по делам религии — то есть, по существу говоря, был заключен некий конкордат.


Мне же представляется, что перемена в отношении тирана к Православию произошла еще раньше, собственно говоря, в момент начала войны, когда он, насмерть перепуганный, обратился по радио с речью к народу. Как видно, вспомнив свое семинарское прошлое, начал он со слов:
— Братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои...
Когда же война была победоносно закончена и Сталин облачился в мундир генералиссимуса, он, очевидно, стал ощущать себя эдаким всероссийским монархом, а потому Церковь, возносившая о нем свои молитвы, стала ему импонировать еще больше...

Мой добрый знакомый Анатолий Борисович Свенцицкий (племянник знаменитого протоиерея отца Валентина) любезно предоставил в мое распоряжение свои неопубликованные воспоминания. 4 ноября 1941 года, на день Казанской иконы Божией Матери, он был в Богоявленском (Елоховском) соборе. Вот отрывок из его мемуаров:


“После литургии были возглашаемы многолетия. Сначала — “Патриаршему Местоблюстителю Блаженнейшему Сергию, Митрополиту Московскому и Коломенскому”, а также возглавлявшему богослужение “Высокопреосвященнейшему Николаю, Митрополиту Киевскому и Галицкому”. Затем протодиакон храма “Никола в Кузнецах” отец Иаков Абакумов впервые возгласил и такое:
— Богохранимей стране Российстей, властем и воинству ея, первоверховному вождю Иосифу — многая лета.
Замечательно, что это первое “многолетие” Сталину было произнесено именно отцом Иаковом, который был родным братом печально известного В.С.Абакумова, будущего министра госбезопасности — того, кто во время войны был начальником кровавой военной контрразведки “ГУКР — СМЕРШ”.

А вот еще одна история, записанная А.Б.Свенцицким. Это рассказ одного из протоиереев, служивших в Смоленске. В годы войны он был маленьким мальчиком.


“Вскоре после освобождения Красной Армией города Ельни командир одной из частей получил телеграмму из штаба фронта. Там был приказ срочно открыть в городе православный храм и отслужить водосвятный благодарственный молебен с возглашением многолетия вождю народа Иосифу Виссарионовичу Сталину. Полковник решил, что в штабе измена, и распоряжения не выполнил. Через два дня вновь пришла телеграмма с требованием “срочно принять меры”. За невыполнение приказа — полевой суд. Решили срочно искать попа. Но где его найдешь?.. Все храмы в Ельне давно закрыты, никаких священнослужителей в помине нет. Что делать?.. И тут одна из пожилых женщин вспомнила: “Живет тут у нас на улице Урицкого батюшка. Но уж больно он старый — лет 80 ему будет”. Полковник на “виллисе” едет по указанному адресу. “Отец, — говорит, — завтра служить надо и возгласить многолетие великому Сталину”. А батюшка трясется, онемел совсем и думает про себя: “Вроде бы с немцами не сотрудничал и не служу более 20 лет... Правда, сана не снимал...” И спрашивает полковника, заикаясь: “Я-то отслужу, а потом — не расстреляете?” “Вы что — спятили? — отвечает командир. — К награде вас представим!”... На другой день у полуразрушенного храма собралась огромная толпа. Все приготовили, вышел отец Василий, стал служить... Народ подхватил: “Спаси, Господи, люди Твоя...” Освятили воду, окропил батюшка храм и народ, а затем возгласил: “Благоденственное и мирное житие, здравие же и спасение, во всем благое поспешение подаждь, Господи, великому вождю нашему Иосифу с победоносным воинством его и сохрани его на многая лета!” И тысячи голосов подхватили — “многая лета”... Моя бабушка, которая была среди молящихся, говорила: “Благодатно-то как... Прям как при царе”. Потом возглашена была “вечная память” павшим воинам. А вскоре отец Василий получил обещанный полковником орден Красной Звезды и очень этим гордился. Он даже завещал похоронить себя с этим орденом, что и было исполнено, когда старец скончался в возрасте 86 лет”.

Перед Митрополитом (позже Патриархом) Сергием и его Синодом возникла проблема: кого назначить на многочисленные открывающиеся приходы, да и на те, что были уже открыты при немцах на оккупированных ими территориях... Клирики частью были просто истреблены, частью пребывали в лагерях и ссылках — в этом отношении особенных послаблений со стороны властей не было.


Мало того, невозможно было найти кандидатов даже в архиереи — монахи и вдовые священники были перепуганы, еще слишком свежи были в памяти гонения прежних лет.

Один протоиерей передавал мне свой разговор с Патриархом Алексием. Батюшка рассказал Святейшему о затруднениях некоего епископа, которому необходимо было назначать священников на приходы, а пригодных кандидатов не находилось, так что он вынужден был рукополагать не вполне достойных.


— Я его понимаю, — вздохнул Патриарх, — у меня точно такая же история с архиереями.

Испуг, оставшийся после тридцатых годов, имел и еще одно печальное последствие. Некоторые архиереи боялись принимать большие соборы в областных центрах, они не верили властям, полагали, что облегчение жизни Церкви временное, а потом все опять отберут. По этой причине остались без подобающих городским масштабам церквей жители Ярославля, Твери, Екатеринбурга (Свердловска)...

После войны одним из самых видных иерархов был архиепископ Новосибирский Ворфоломей (Городцов). До революции в сане архимандрита он служил в Тифлисе, и Сталин знавал его по семинарии. И вот как-то “вождь и учитель” узнал, что Владыка Ворфоломей пребывает в Москве, и пригласил его к себе в гости.
Получив это приглашение, Архиепископ долго раздумывал: как пойти к Сталину — в рясе и клобуке или по-граждански, в костюме... Решился он все-таки пойти в гражданской одежде.
Властелин принял его весьма гостеприимно. Они пили легкие кавказские вина, ели фрукты и вспоминали Тифлис начала века. Часа через полтора Сталин поднялся, дав этим понять, что аудиенция окончена. Затем он почтительно взял Владыку под руку и повел к выходу... И уже в самых дверях, в момент прощания, он вдруг ухватил гостя за лацкан пиджака и проговорил:
— Меня боишься?.. А Его, — тут Сталин указал рукою на небо, — не боишься?
(Некоторые считают, что случай этот был не с Владыкой Варфоломеем, а с Грузинским Патриархом Каллистратом.)

После войны Церкви разрешили открывать духовные школы. Так была возобновлена в Сергиевом Посаде (Загорске) Московская Духовная Семинария. Самые первы годы она не могла занять свое старое помещение — царские палаты в Троице-Сергиевой лавре, там расположился областной педагогический институт, и семинаристов разместили в одном из братских корпусов монастыря.


Однако власти довольно быстро почувствовали некоторое неудобство такого соседства. В педагогическом институте, естественно, обучались сплошь девушки, которые стали знакомиться с молодыми людьми из семинарии, и тут же стали заключаться браки. Муж священник, а жена учительница, такое сочетание было естественным для старых приходских школ, но отнюдь не для советского “народного образования”. А посему решено было перевести педагогический институт подальше от Троице-Сергиевой лавры, но сделано это было довольно циничным образом. Церковь заставили полностью оплатить строительство институтского здания, которое возвели в городке Орехово-Зуеве, и вот тогда-то духовным школам вернули их старый дом.

Вообще же брак для семинариста — проблема существеннейшая, ибо тот, кто не выражает желания принять обет безбрачия, не может получить священный сан до женитьбы. По этой причине заключались (да и заключаются до сих пор) союзы поспешные, девушки часто не представляют себе той среды, в которую должны войти благодаря “профессии” будущего мужа.


Семинаристы послевоенных лет, теперь уже маститые священнослужители, до сих пор вспоминают одного из тогдашних преподавателей, который предостерегал их от браков поспешных и с девушками нерелигиозными, постоянно повторяя призыв:
— Не берите себе в жены дочерей хананейских!
(Бытие, гл. 24, ст. 3.)

Как мне рассказали, это был известный до революции миссионер отец Димитрий Боголюбов. Иногда призывы его звучали более пространно, он говорил:


— Не берите себе в жены дочерей хананейских, а берите из дома Лавана. У дочерей хананейских ногти красные длинные, ей надо шляпку с пером. А зачем шляпка с пером? В Москву ездить, картинки смотреть...
Про отца Димитрия было известно, что в юности, будучи еще студентом духовной академии, он как-то стоял в храме на литургии, которую совершал Святой Праведный Иоанн Кронштадтский. Вдруг к нему подошел прислужник и говорит:
— Батюшка благословляет вас причаститься...
Тот отвечает:
— Как же так? Ведь я к причащению не готовился...
— Это ничего. Батюшка видит вашу веру.
И вот он причастился. После этого его поздравляют и говорят:
— Вот счастливый. Батюшка сам тебя причастил, теперь и в воде не утонешь и в огне не сгоришь...
И действительно, отец Димитрий Боголюбов отличался редкостным бесстрашием. Достаточно сказать, что в то послевоенное жуткое время он не боялся демонстрировать свое брезгливое и пренебрежительное отношение к бюсту Сталина, который находился в стенах семинарии.

Советская писательница Ольга Зив, которая в двадцатых годах была активной комсомолкой и надолго сохранила связь с этой организацией, рассказывала о таком трагикомическом эпизоде. Году в сорок девятом в Загорский районный комитет комсомола явилась девушка и обратилась с просьбой принять на хранение свой членский билет.


— Я живу в общежитии, — объяснила она, — там у нас в комнате двадцать коек... А у меня только фанерный чемодан без замка, туда я комсомольский билет не могу положить...
— А где же ты его раньше хранила? — спросили ее.
— Раньше я носила его на груди, за бюстгальтером... А теперь я встречаюсь с одним семинаристом и боюсь, как бы билет не попал во вражеские руки...

Целую эпоху в жизни Русской Православной Церкви составил долголетний управляющий делами Московской Патриархии протопресвитер Николай Колчицкий. Он обладал острым умом, выдающимися административными способностями, да к тому же был одним из лучших проповедников своего времени.


В пятидесятых же годах о. Николай решил защитить в Московской Духовной Академии докторскую диссертацию. Разумеется, все шло очень гладко, на защите оппоненты дружно хвалили его богословский труд. Затем состоялось голосование, и результат его был самый неожиданный — все шары кроме одного оказались черными.
Но мало того, на другой же день в Чистый переулок, в здание Патриархии, к отцу Николаю пришел один из членов ученого совета Академии и стал уверять, что единственный белый шар опустил именно он. Через некоторое время явился другой участник голосования и стал говорить о себе то же самое... Когда с этим явился третий, протопресвитер затопал ногами и закричал:
— Вон отсюда!..

В пятидесятых годах в Москве появилось подворье Патриарха Антиохийского. Первым представителем восточной Церкви стал архимандрит Василий (Самаха), ныне митрополит, если не ошибаюсь, гор Арабских. Как-то пришлось ему принимать в своем храме Патриарха Алексия. После богослужения состоялся парадный обед. Отец Василий в то время еще не знал русского в совершенстве, но тем не менее произносил льстивые тосты в честь высоких гостей. Первый, естественно был за Святейшего, а второй бокал был поднят за присутствовавшего там отца Николая Колчицкого. Архимандрит Василий пространно говорит о высоких достоинствах протопресвитера, а речь свою завершил такими словами:


— Отец Николай... это такой человек... это такой священник... Это — ф р ю к т на древе Православия!..

Один из сыновей о. Н.Колчицкого — Галик — актер Художественного театра. В свое время я слышал такой о нем рассказ. Во МХАТе шла очередная антирелигиозная кампания. Г.Колчицкого вызвали в партком театра и заговорили об отце. Он отвечал в том роде, что отец, дескать, сам по себе, а я сам по себе.


— Хорошо, — сказали ему, — только что мы праздновали Новый год. Вы где его встречали?
— Дома, с женой.
— Так. А ваш отец?
— А он с Патриархом в Кремле.

Тут мне приходит на память еще одна история, произошедшая во МХАТе. Во время антирелигиозной кампании (быть может, той самой, о которой была речь выше) тщательно осматривали все помещение, чтобы удалить иконы. (Актеры, надо сказать, народ весьма склонный к мистике, впрочем, они скорее суеверны, нежели религиозны.) И вот по театру разнеслось, что одна из старейших актрис Л.Коренева категорически отказывается убрать из своей гримерной икону Святителя Николая. Об этом сообщили актеру Борису Ливанову, и он сказал:


— Они напрасно хлопочут, старуха ни за что ее не уберет.
— Но почему же?
— А у нее икона с автографом самого святого.
(Тут следует добавить, что Святитель Николай, чудотворец Мир Ликийских, жил в III веке.)

Конкордат, который заключил Сталин с Митрополитом Сергием и его Синодом, означал кроме всего прочего и конец обновленческого раскола. В определенном смысле это была победа сергианской стратегии, ибо без прямой поддержки властей обновленцы существовать не могли. И началось массовое возвращение раскольников в лоно Церкви...

Попытку примирения с Церковью сделал даже сам “первоиерарх” Введенский. Кажется, он написал Патриарху Сергию письмо, в котором спрашивал, на что он может рассчитывать в случае возвращения в Православие. Святейший не без юмора ответил ему так: “После всего, что было, в лучшем случае на звание мирянина”.

Впрочем, об этом я знаю понаслышке. А вот о другой подобной попытке Введенского есть свидетельство самого Патриарха Сергия. В одном из своих писем (от 20 апреля 1944 г.) епископу Александру (Толстопятову) он пишет:


“А.И.Введенский, по-видимому, собирался совершить нечто грандиозное, или, по крайней мере, громкое. Прислал мне приветственную телеграмму: “Друг друга обымем!” Меня называет представителем русского большинства в нашем Православии, а себя представителем меньшинства. А закончил какой-то арлекинадой, подписался первоиерархом, доктором богословия и доктором философии.
Я ответил: “Введенскому А.И. Воистину Христос Воскрес! Патриарх Сергий”. Дело, мол, серьезное, и дурачиться при этом совсем не к месту”. (См. “Патриарх Сергий и его духовное наследство”. М., 1947.)

И еще цитата из воспоминаний А.Б.Свенцицкого:


“В 1944 году почти все обновленцы во главе с “митрополитом” Виталием принесли покаяние и воссоединилсь с Православной Церковью. Осталась в Москве лишь одна “твердыня” обновленчества — Пименовский храм, где продолжал служить А.И.Введенский, изображая из себя “митрополита” и “первоиерарха” “православных церквей”. (Правда, в его ведении оставался еще один приход в Ульяновске, и это — все.) Служили в Пименовском храме “отец” Никита (бывший нищий с паперти), сыновья Введенского “протодиакон” Александр и “священник” Андрей, а кроме того еще несколько обновленцев, в их числе небезызвестный А.Левитин (Краснов).
В 1946 году на 57-м году жизни умирает от инсульта А.Введенский. Я был на его похоронах. Храм был переполнен, но странные это были похороны. Несколько пожилых женщин говорили о Введенском крайне резко:
— Да какой он митрополит? Смори, три жены у гроба — все тут...
Почти никто из присутствующих не осенял себя крестным знамением, люди пришли в основном из любопытства.
И вдруг распорядители попросили народ расступиться, в храме появилась и медленно шла к гробу А.М.Коллонтай. Черное платье, орден Ленина на груди, в руках букет красных и белых роз. Стала она у гроба рядом с женами Введенского.
Возглавил “литургию” и отпевание “митрополит” Филарет, именовавшийся “Крутицким”, ему сослужили “епископ” Алексий “Дмитровский”, двенадцать обновленческих “священников”, четыре “диакона”. Любопытно, что во всех ектеньях поминалось имя Патриарха Алексия, а затем “митрополита Крутицкого” Филарета.
(Я тогда же, помнится, рассказал об этом митрополиту Николаю (Ярушевичу). Он очень смеялся и говорил:
—Вот уж я никогда не думал, что есть другой Крутицкий Митрополит...)
Филарет этот был весьма благообразной внешности и на похоронах произнес прочувствованное слово. Он назвал почившего — “наш вождь”, а тогда это была очень высокая похвала.
Странные похороны... Кончилось отпевание, гроб обнесли вокруг храма, и из народа прощаться с покойником почти никто не идет. Кто-то из “священников” говорит:
— Подходите, подходите... Прощайтесь с Владыкой...
А подходят из толпы единицы. Утирает глаза Коллонтай, плачет “отец” Никита, почти рыдает Левитин, и — все...
Через несколько дней храм Пимена Великого был передан Православной Церкви”.

Тут я решаюсь прибавить нечто вроде эпилога.


В шестидесятых годах мне довелось познакомиться с дочерью Введенского и ее мужем. Этот человек рассказывал мне, что когда они поженились, “первоиерарха” уже не было в живых, а жили они в небольшой отдельной комнатке добротного каменного дома в Сокольниках, который принадлежал покойному тестю. Тут же жила и последняя жена Введенского с двумя маленькими детьми. Поскольку дама она была вовсе не старая и весьма состоятельная, то у нее уже был некий “митрополичий” местоблюститель — саксофонист из ресторанного джаза Леня Мунихес. С работы он возвращался под самое утро и спал довольно долго. Пробудившись, он, огромный, жирный, в одних трусах выходил на кухню с саксофоном и тут же извлекал из своего инструмента звуки, напоминающие гомерический хохот. С этого в бывших “митрополичьих покоях” начинался всякий день...
Я, помнится, не удержался и заметил рассказчику: насколько же разумнее иметь неженатый епископат, ибо в доме православного архиерея никакой Леня Мунихес на подобных ролях появиться не может...

И уже в качестве самого последнего дополнения приведу рассказ моего крестного отца профессора А.Г.Габричевского. Одна дама показывала ему любовное письмо “первоиерарха”, которое оканчивалось буквально следующими словами:


“Целую ручки
Ваш Митрополит Александр Введенский”.

Ну, а теперь вернемся к теме “меня боишься”. Один старый москвич рассказал мне о трагикомическом происшествии, которое было в знаменитом храме Илии Обыденного 14 мая 1946 года — на день иконы Божией Матери “Нечаянная радость”. Там служил Патриарх Алексий, а с ним протодиакон Николай Парфенов. В самом конце провозглашаемы были уставные многолетия. Помянувши Патриарха, отец протодиакон, отличавшийся сильным голосом, продолжал:


— Богохранимей стране нашей, властем и воинству ея, первоверховному вождю...
Но не успел он произнести имя “первоверховного вождя”, как стоящая у амвона женщина завопила на весь храм:
— Не сметь поминать христопродавца! Не сметь!
И она принялась плевать протодиакону в лицо.
Тот опешил, умолк... А она продолжала вопить и плеваться:
— Не сметь!.. Не сметь!.. Не сметь!..
Опомнившись, протодиакон буквально заорал:
— Многая лета-а-а!..
Это подхватил и хор, но они так и не смогли заглушить пронзительный женский крик:
— Не сметь молиться за христопродавца!.. Не сметь!..
Показательна была реакция присутствующих.
Настоятель храма сделался белым, как полотно, а молящиеся стали пятиться от солеи и разбегаться. В дверях началась давка, но по счастию был открыт и боковой выход, так что увечий не было.
Окончилась эта история по тем временам вполне благополучно: женщину объявили сумасшедшей, и даже отец настоятель остался на своей должности.

21 декабря 1949 года “величайшему полководцу всех времен и народов”, “корифею всех наук”, “лучшему другу чекистов, связистов, детей” и прочая, и прочая, и прочая, И.В.Сталину исполнилось 70 лет. Как и “все прогрессивное человечество”, епископат Русской Православной Церкви был вынужден принять участие в этом абсурдном торжестве. В двенадцатом номере журнала Московской Патриархии за сорок девятый год опубликовано льстивое письмо, котоое подписали все тогдашние архиереи. Это поздравление убийце и тирану, пожалуй, самый позорный документ за всю тысячелетнюю историю русского Православия. Для наглядности процитируем самое его начало и конец.


“Глубокочтимый и дорогой Иосиф Виссарионович!
В день Вашего семидесятилетия, когда всенародное чувство любви и благодарности к Вам — Вождю, Учителю и Другу трудящихся — достигло особой силы и подъема, мы, церковные люди, ощущаем нравственную потребность присоединить свой голос к мощному хору поздравлений и выразить Вам те мысли и пожелания, которые составляют особенно драгоценную часть нашего духовного достояния.
Как граждане Великой Советской страны и верные чада своего народа, мы прежде всего чтим подвиг Вашей многоплодной жизни, без остатка отданной борьбе за свободу и счастье людей, и усматриваем в этом подвиге исключительную силу и самоотверженность Вашего духа. Нам особенно дорого то, что в деяниях Ваших, направленных к осуществлению общего блага и справедливости, весь мир видит торжество нравственных начал в противовес злобе, жестокости и угнетению, господствующим в отживающей системе общественных отношений...
И теперь, ощущая на каждом шагу своей церковной и гражданской жизни благие результаты Вашего мудрого государственного руководства, мы не можем таить своих чувств и от лица Русской Православной Церкви приносим Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, в день Вашего семидесятилетия глубокую признательность и, горячо приветствуя Вас с этим знаменательным для всех нас, любящих Вас, днем, молимся об укреплении Ваших сил и шлем Вам молитвенное пожелание многих лет жизни на радость и счастье нашей великой Родины, благословляя Ваш подвиг служения ей и сами вдохновляясь этим подвигом Вашим”.

По счастию, “молитвы” и “молитвенное пожелание многих лет жизни” Богом услышаны не были, и спустя три с лишним года — в марте 1953 -го — тиран испустил дух.


Московская Патриархия распорядилась об отправлении по нем панихид во всех церквях. Кое-где людям даже свечи раздавали бесплатно.
Уже в шестидесятых годах у меня произошел об этом примечательный разговор с одним весьма благочестивым человеком, который был гораздо меня старше. Я ему сказал:
— Не знаю... Господь многомилостив, но я не представляю себе, чтобы такому чудовищному грешнику, каким был Сталин, эти предписанные панихиды хоть как-то облегчили посмертную участь. Чтобы они ему хоть сколько-нибудь помогли...
— Что вы! Что вы! — воскликнул он. — Помогли! Еще как помогли!
— То есть это в каком же смысле? — изумился я.
— А как же? Как же? Ведь его, в конце концов, все-таки в земле похоронили... По-человечески... Не то что Ленина, который до сих пор так и лежит земле не преданный...

Младенец в митре

Поверьте, что, может быть, ни в какой другой русской среде, особенно в среде так называемых “особ”, вы не встретите такого процента людей светлых и вполне доброжелательных, как среди епископов, которые, к сожалению, большинству известны только с сухой, официальной их стороны.
Н.Лесков. Мелочи архиерейской жизни

 В декабре 1979 года мой духовный отец архиепископ Киприан сказал мне:


— Поезжай в Ярославль, подай Митрополиту Иоанну прошение о рукоположении.
Этому предшествовали долгие наши с Владыкой Киприаном разговоры, в которых я убеждал его, что мне пора принимать священный сан, ибо вовсе невозможно стало заниматься постыдной в те годы литературной работой. Он все это слушал с пониманием, но я был его иподиаконом, и расставаться со мною ему не хотелось. Он надеялся, что ему, в конце концов, удастся самому рукоположить меня и что я буду служить в его храме на Большой Ордынке. Однако же тогдашний московский уполномоченный Плеханов при одном только упоминании моего имени замахал на Владыку руками. И вот, наконец, я получаю его благословение ехать к Митрополиту Иоанну.
На другой же день с самым ранним поездом я прибыл в Ярославль и без особенного труда отыскал епархиальное управление. (Надо сказать, там препротивный адрес — улица, как нарочно, была названа именем Емельяна Ярославского, который прославился своими кощунственными писаниями и был председателем “Союза воинствующих безбожников”.) В управлении царила растерянность и уныние, ибо незадолго до этого Митрополит был отправлен в больницу. Тем не менее прошение мое приняли, и я в тот же день отбыл обратно в Москву.

Владыка Иоанн болел тогда серьезно и очень долго. Он перенес четыре операции и четыре месяца пробыл в больнице. Впоследствии мне стали известны некоторые умилительные подробности. Когда Митрополита увезли в больницу и об этом было объявлено в соборе — плакали все: настоятель о. Борис Старк, и батюшки, и прихожане... Так со слезами и молились об его исцелении.


Несколько лет спустя я сказал Митрополиту:
— Владыка, а ведь вас тогда, в восьмидесятом году, отмолили.
— Я знаю, что отмолили, — отвечал он.
А потом улыбнулся и добавил:
— Только уж очень долго отмаливали.

Году в восемьдесят пятом или восемьдесят шестом, когда я уже был в сущем сане, мы разговорились о Митрополите Иоанне с архиепископом Киприаном. Между прочим, он мне сказал:


— Ты думаешь, я просто так тебя к нему направил? Это — самый интеллигентный архиерей нашей Церкви.

Митрополит Иоанн был не только весьма “интеллигентный архиерей”, но это был человек с совершенно нетипичной для этого сана биографией. Нечто подобное можно найти лишь в жизнеописании приснопамятного архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого).


Владыка Иоанн (в миру Константин Николаевич Вендланд) был выходцем не только из интеллигентской, но отчасти и аристократической среды — семья его была в родстве с Лермонтовыми. Уже в советское время К.Н.Вендланд блестяще окончил Ленинградский Горный институт и стал ученым геологом, наука сделалась его основной профессией вплоть до 1944 года. Биография Владыки Иоанна опубликована в “Журнале Московской Патриархии” (1989, № 12), о нем подробно писали многие светские издания. Но вот о чем я не видел конкретного упоминания в печати, так это о том, что с тридцатых годов геолог К.Н.Вендланд был монахом и священником так называемой “катакомбной Церкви”. Надо сказать, что, глядя в восьмидесятых годах на осторожного, законопослушного ярославского архиерея, этого никак нельзя было бы предположить.

Я впервые увидел Владыку Иоанна в самом конце шестидесятых годов. Тогда он носил титул Митрополита Нью-Йоркского и Алеутского. Прибыв в очередной раз из-за океана, он остановился в гостинице “Россия” в Зарядье и пешком пришел помолиться в расположенный неподалеку храм на Большой Ордынке.


Облик Митрополита произвел на меня сильное впечатление. С одной стороны — величественность, высокий рост, длинная борода, с другой — простота, доступность, улыбчивость. Да и самый факт, что он ходил по Москве пешком... Ах, кто бы мне тогда шепнул, что именно от него я получу благодать священства!..

Недели через две после моей поездки в Ярославль архиепископ Киприан получил такое письмо:


“Ваше Высокопреосвященство, дорогой Владыка!
Ко мне обратился проживающий в Москве Ардов Михаил Викторович с просьбой о рукоположении и принятии в клир епархии.
С его слов, а также из поданной автобиографии следует, что одно время он в стихаре прислуживал в храме за богослужениями Вашего Высокопреосвященства.
Не откажите в любезности, дорогой Владыка, сообщить мне о вышеупомянутом просителе все, что Вы найдете возможным.
С братской любовию
и глубоким уважением к Вам
Митрополит Иоанн
Ярославский и Ростовский”.

В своем ответе архиепископ Киприан отозвался обо мне весьма лестно, и вот в конце марта восьмидесятого года я получил телеграмму:


“Вопрос о Вашем рукоположении и назначении на приход решен положительно. Приезжайте не позднее субботы 29 марта для первого рукоположения.
Митрополит Иоанн”.
Так решилась моя судьба.

Владыка тогда только что вышел из больницы, и я был первым, кого он после этого рукоположил. Диаконская моя хиротония происходила в Вербное воскресение в крестовом храме во имя Святителя Иннокентия, Митрополита Московского. Затем всю Страстную я прослужил в кафедральном соборе. Настоятелем тогда был протоиерей Борис Старк — сама доброта, ум, аристократизм. В то памятное мне время атмосфера в соборе дышала благожелательностью и всеобщим дружелюбием.


Надо сказать, что Митрополит все еще оправлялся после болезни, в собор он не приходил, а служил у себя в крестовой церкви. По причине его слабости было решено, что в Пасхальную ночь он совершит лишь заутреню, а литургию будет служить позднюю — утром в Светлый День.
В Великую Субботу вечером, уже незадолго до начала полунощницы, Владыка Иоанн появился в Алтаре собора... Едва усевшись на свое кресло, он потребовал меня к себе.
Я почтительно приблизился.
— Отец Михаил, вы меня не подведете?
— Нет, Владыка... постараюсь не подвести...
— Хорошо... Тогда вашу священническую хиротонию мы совершим завтра же — на День Святой Пасхи...
Вот так произошло нечто невероятное — на Пасху рукоположений не бывает, но Господь судил мне принять благодать священства именно в этот светоносный День... Я тогда воспринял это (да и теперь так воспринимаю) как знак очищения от многочисленных моих тяжких грехов — “Никто же да плачет прегрешений, прощение бо от гроба возсия!”
Ах, незабываемый день! Незабываемое время!..

В мае того же восьмидесятого года я сидел у уполномоченного совета по делам религии по Ярославской области. Он только что вручил мне так называемую справку о регистрации и теперь напутствовал, призывал неукоснительно соблюдать законодательство о культах. В это самое время дверь его кабинета распахнулась и на пороге возникла внушительная фигура Митрополита Иоанна. Мы с уполномоченным поднялись, я стал прощаться и, как помнится, произнес такую фразу:


— За мною идет Сильнейший меня... (Мк. 1, 7).
Митрополит улыбнулся и глазами дал мне понять, что слова мои оценил по достоинству.

В годы святительства Митрополита Иоанна в самом ярославском епархиальном управлении была какая-то располагающая атмосфера. Бывало, все двери — настежь... Вот появляется высокая фигура Владыки, он широко раскидывает руки, улыбается и раздельно произносит:


— До-ро-гой о-тец Ми-ха-ил...

Я помню, в те годы были и недовольные. Кое-кто жаждал большего порядка в епархиальных делах, кто-то тосковал по “твердой руке”. А я тогда говорил этим людям:


— Подождите. Придет время, добром помянете и порядки эти, и самого Владыку Иоанна.

К Митрополиту можно было попасть в любой день и в любой час. Помню только один случай, когда двери его были закрыты — к нему рвалась группа разъяренных женщин с требованием вернуть в их храм только что переведенного от них батюшку. Секретарша объявила им, что Митрополит болен, а мне успела шепнуть, что меня он, конечно, примет.


Я нашел его на втором этаже епархиального дома, в просторной зале, которая служила и столовой и гостиной. Он меня благословил и, слегка смущаясь, промолвил:
— Я здесь скрываюсь от женщин.
Я сказал:
— Для монаха это — вполне достойное делание.
В ответ он разразился своим громким смехом, с раздельными “ха-ха-ха-ха”...

Вспоминаются мне ежегодные обеды на день Ангела Владыки. Нельзя сказать, чтобы столы у него были изысканны, но зато атмосфера царила самая непринужденная. Непременно приглашались соборные певчие, которые к концу застолья пели уже не столько духовные гимны, сколько любимые Митрополитом романсы.


И еще одна непременная деталь. Секретарь Владыки покойный отец Г.К., который несколько лет служил в Грузии, всякий раз пел по-грузински “многая лета”.
Как-то я заметил вслух:
— Это мы слышим по-грузински. “Многая лета” — на славянском языке. А кто знает, как будет “многая лета” на русском?
И, помолчав, я добавил:
— По-русски “многая лета” звучит так: прокурор добавит.
Соседи мои засмеялись, а один батюшка предложил:
— А вы так и спойте: “прокурор добавит, прокурор добавит, прокурор добавит...”
— Достаточно того, что я это произнес, — отвечал я ему.

Всякий год на второй день Рождества Христова Владыка Иоанн устраивал у себя елки для детей своих сотрудников и сослужителей. Читались стихи, пелись песни, выступали все — от четырехлетних детей до маститых священнослужителей. И решительно все получали подарки. Первая такая елка состоялась в 1968 году, а последняя в 1985-м. И вот что любопытно, некоторые постоянные гости, которые на первые елки приходили еще детьми, в восьмидесятых годах приводили туда собственных своих чад.

В гостиной у Митрополита стоял большой круглый стол, на котором располагалась изумительная коллекция минералов, камни там были поразительно красивые. (Владыка много лет занимался петрографией.) Именно эта коллекция послужила причиной нашего с ним примечательного разговора.
Мне стало известно, что Митрополит благословил соборным певчим во время исполнения псалма “На реках вавилонских...” исключить последний, 9-й стих — “Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!”
Я как-то говорю ему:
— Владыка, вы исключили последние слова из псалма “На реках вавилонских”?
— Да, у меня их не поют. Мне это представляется проявлением расизма со стороны еврейского народа.
— Нет, Владыка, — говорю я, — тут дело совсем в другом. Вы жалеете не вавилонских младенцев, вам жалко камни, о которые их разбивают. У вас такая прекрасная коллекция, такие красивые минералы, и вдруг о них бьют каких-то младенцев...
Тут Митрополит мой стал смеяться, и смеялся он очень долго. Наконец, успокоившись, он спросил меня:
— А вы у себя эти слова не исключили?
— Нет, Владыка.
— Так... Ну, а если я вам это благословлю, вы их исключите?
И тут я смутился. С одной стороны, я псалом этот воспринимаю не буквально, а так, как учит Церковь — символически. (Мы должны разбить свои грехи о “камень” веры.) А с другой стороны, Митрополит был правящим архиереем, и проявить непослушание мне не хотелось. Колебания мои длились несколько секунд, после чего я ему сказал:
— Если вы мне благословите, я эти слова исключу... Но, Владыка, у меня псаломщица восьмидесяти с лишком лет, и она не исключит эти слова, даже если ей благословит это сам Святейший Патриарх со всем своим Синодом.
— Да, — отвечал Митрополит, — я это понимаю.

Владыка Иоанн не только был лоялен по отношению к советской власти, у него, как почти у всех интеллигентов его поколения, было некое романтическое отношение к самой революции. Как-то в разговоре со мною он с восхищением отозвался о поэме А.Блока “Двенадцать” и, в частности, высоко оценил самый факт появления Господа Иисуса в финале. На это я ему пересказал мнение отца Павла Флоренского, который в свое время замечательно разобрал поэму, определил ее жанр — “бесовидение в метель” и возвел генеалогию вещи к стихотворению Пушкина “Мчатся тучи, вьются тучи...” От себя же я добавил следующее:


— Всякое выведение Господа Иисуса Христа в изящной словесности суть явление антихриста. Сам Господь предупредил нас: “Итак, если скажут вам: “вот Он в пустыне” — не выходите; “вот Он в потаенных комнатах” — не верьте. Ибо как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого” (Мтф. 24, 26-27). Так что если вам скажут — “в белом венчике из роз” — не верьте. Это — антихрист.
Выслушав меня, Владыка простодушно заметил:
— Это вы меня озадачили.

По природе и по воспитанию своему Митрополит был настолько деликатен, что практически не мог никому сделать резкого замечания. Я вспоминаю, как явился по какому-то делу в собор. Шла Божественная литургия. Владыка не служил, а сидел в своем кресле справа от Престола. В то время, как диакон на амвоне читал Апостола, я и мой друг отец И.М. перекинулись несколькими словами. Услышав наши голоса, Владыка Иоанн произнес:


— Это не комильфо, чтобы батюшки в Алтаре разговаривали во время чтения Священного Писания.

Вот еще пример его добродушия. Ему доложили, что некий молодой священник, человек со странностями, не имеющий почти никаких наград, на своем приходе служит в митре. (Вообще-то говоря, это — серьезный проступок, и тот батюшка при преемнике Митрополита был за него наказан.)


Реакция же нашего старца была в своем роде замечательная.
— А какая у него митра? — спросил Митрополит. — С крестом наверху? Или с иконкой?
(Надо тут пояснить, что в то время в митре с крестом служил только Патриарх и митрополиты, а все прочие, в том числе и архиереи, в митрах с иконками.)
Владыке Иоанну отвечают:
— У него митра с иконкой.
— Ну, раз с иконкой, пусть себе служит...
Такова была устная резолюция.

Владыка Иоанн рассказывал о таком забавном происшествии, которое случилось с ним в бытность его Митрополитом Нью-Йоркским и Алеутским. Он шел по какой-то улице в Нью-Йорке. К нему подошел негр и сказал:


— Равви, я тоже верю в еврейского Бога. Мне очень хочется выпить. Дай мне, пожалуйста, четверть доллара.
(Тут надо напомнить, что по происхождению своему Владыка был из немцев, и семитского в его внешности не было решительно ничего.)
Просьба чернокожего рассмешила Митрополита, и он дал попрошайке пятьдесят центов.
Негр взглянул на монету и произнес:
— Равви, я у тебя просил четверть доллара, а ты мне дал пятьдесят центов... Может быть, ты тоже хочешь со мною выпить?

Мне вспоминаются рассказы Владыки Иоанна об уполномоченном совета по делам религии А.И.Степанове, который состоял на этой должности в Ташкенте в послевоенные годы. Епископом там был духовный отец нашего Владыки — будущий Митрополит Гурий (Егоров), а тогдашний отец Иоанн был его секретарем. Разумеется, исполняя подобное послушание, отец Иоанн вынужден был часто общаться с уполномоченным. У того была любопытная биография. Будучи офицером царской армии, он женился на кухарке, за что был подвергнут остракизму со стороны прочих офицеров своего полка, и в результате стал большевиком. Владыка Иоанн рассказывал, что у него были весьма явные симпатии к Церкви.


В те годы в Ташкенте некий благочестивый человек добивался открытия православного храма. И, в конце концов, он этого добился не без содействия уполномоченного. (Храм этот существует и по сию пору.) Однако же в то время средств на строительство полноценного церковного здания не было. По этой причине соорудили нечто вроде дворика под навесом, а алтарная часть была сделана на манер сцены и находилась под крышей. Учитывая теплый ташкентский климат, это было на первых порах вполне пригодное место для совершения богослужений. Затем стал вопрос о регистрации нового храма. И тут уполномоченный стал перед задачей, как его официально наименовать. Церковь? Это — не церковь. Молитвенный дом? Это даже еще и не дом... В конце концов, выход был найден, и новый приход был зарегистрирован в качестве “молитвенного павильона”... Богослужения начались, и через некоторое время у прихода оказалось достаточно средств, чтобы построить подобающее здание.

Как-то сидели мы в кабинете у Митрополита — он сам, его секретарь и я. Я рассказал им историю о том, как на обновленческом приходе “супруга” “архиерея” заявила: “Я — владычица” (смотри главу “Тихоновцы” и “обнагленцы”). Посмеялись. После этого секретарь Владыки выразил мнение, что давно пора ввести в Православной Церкви женатый епископат. Митрополит сказал:


— Этого нельзя допустить ни в коем случае. Именно по причине подобных “владычиц”.
Действительно, представить себе, что в каждом архиерейском доме помимо самого владыки обитает и его законная “владычица” — жутковато...

Я бы вообще сказал про Митрополита Иоанна, что он был вовсе не столь наивен, сколь прост. Помнится, в нашем разговоре он сказал о ком-то:


— Хороший священник.
Потом подумал и добавил:
— В наше время нормальный — значит хороший.

Мой приятель отец А.К. — целибат. В свое время перед рукоположением он был пономарем в Ярославском соборе. Когда настало время принимать сан, он выразил желание остаться безбрачным. После этого Владыка Иоанн подверг его своеобразному испытанию. Он взял его с собою на один из приходов. А у тамошнего настоятеля были в то время три взрослые еще незамужние дочери весьма привлекательной наружности. После богослужения, как водится, состоялся обед. При этом Митрополит распорядился таким образом, чтобы приятель мой был посажен за столом против дочерей хозяина. Затем в продолжение трапезы Владыка на него посматривал, следил за тем, как тот реагирует на своих визави... А.К. испытание выдержал и вскоре принял священный сан без брака.

Однажды Владыка Иоанн мне сказал:
— Ну, что мы теперь за архиереи?.. Вот раньше были архиереи, до революции... Вот, например, служат вместе правящий Владыка и его викарный епископ. Правящий стоит посреди храма, а викарий несколько отступя назад. И вдруг он делает полшажка вперед. Тогда правящий говорит ему вполголоса: “Куда ты лезешь, г.... собачье?” Вот это были — архиереи!..

Вообще же чувство юмора было в нем развито. Иногда шутки его бывали весьма неожиданного свойства. Мой приятель женился и вот-вот должен был принять священный сан. Во время разговора, который происходил в епархиальном управлении, Владыка Иоанн вдруг спросил его:


— А ты свою жену любишь?
— Ну, Владыка, — тот слегка замялся от неожиданности, — конечно...
— То-то, — сказал Митрополит. — Но поговорку знаешь?.. Люби, как душу, а тряси, как грушу!..
И сам стал смеяться больше всех присутствующих.

Помнится, были мы у него с одним батюшкой. Разговор зашел о наградах. Владыка говорит:


— А у вас, отец П., какая последняя награда?
Тот отвечает:
— Вы, Владыка, наградили меня набедренником.
— Ну, слава Тебе, Господи, — сказал Митрополит, — есть хоть чем наготу прикрыть...

Как-то я зашел в епархию случайно и был в гражданской одежде. Видеть Митрополита я не рассчитывал, но он сам вышел мне навстречу. Принимая от него благословение, я проговорил:


— Простите, Владыка, — “хитон не брачен”.
На это он, не задумываясь, ответил словами тропаря из последования к Святому Причащению:
— Связан извержен будешь от ангелов.

Один из клириков епархии как-то полушутя спросил Владыку Иоанна касательно его секретаря:


— А отец Г. в Бога верит?
Митрополит на секунду задумался и сказал:
— Нет, все-таки верит...

В семидесятых годах Митрополит как-то служил на одном из приходов. Разумеется, там были заранее заготовлены для раздачи гостям конверты с вложенными туда банкнотами. Однако же староста в последний момент все их перепутала, в результате чего объемистый конверт, предназначавшийся архиерею, достался соборному протодиакону, а самому Владыке вручили тоненький — иподиаконский. Митрополит Иоанн, Царствие ему Небесное, был бессребреником, но все же пожаловался одному клирику в соборе:


— Дать архиерею пять рублей... Я себе никогда этого не мог представить.

Его бескорыстие и истинно евангельское отсутствие попечительности о завтрашнем дне в особенности проявилось в первые же дни после того, как Владыку Иоанна “вытолкнули на покой”. Совершилось это как гром среди ясного неба. Формулировака синодального решения была оскорбительной — “по причине болезненного состояния”. (Я слышал, будто это был прямой приказ впоследствии прославившегося своим либерализмом и фрондерством председателя совета по делам религий К.М.Харчева.) И тут выяснилось, что Митрополиту некуда выехать из епархиального дома — у него была лишь крошечная без всяких удобств квартирка в Переяславле, оставшаяся в наследство от сестры. В Синоде, естественно, никто и предположить ничего подобного не мог. Восемнадцать лет на ярославской кафедре и за такой срок, по лесковскому выражению, “не купил себе хибару и не возрастил тыкву”...


Местные власти, которые питали к Митрополиту неподдельное уважение — за его ученость, знание языков и иностранные связи, решили предоставить ему трехкомнатную квартиру в новом кирпичном доме. Но дом этот был не готов, и Владыке еще не один месяц пришлось прожить в бывшем своем кабинетике по соседству с крестовой церковью.
Епархиальное управление на этот срок обратилось в род коммунальной квартиры, на втором этаже жил новый правящий — архиепископ Платон, а внизу в двух комнатенках ютился наш добрейший Владыка. Как-то я зашел к нему туда и говорю:
— Теперь Ярославль по своему значению почти достиг уровня “православного Парижа”.
Он спрашивает:
— Что вы имеете в виду?
— Как же, — говорю, — у нас теперь есть “двухсвятительское подворье”. (Тут надо пояснить, что в Париже есть весьма знаменитое с двадцатых годов “Трехсвятительское подворье”.)

Самые последние годы жизни Владыка Иоанн провел в своей квартире, в районе новостроек. Дом его стоял неподалеку от ярославского ломбарда.


— Вот и хорошо, — сказал я ему, — вам не трудно будет при случае отдавать в залог ваши кресты и панагии...

По счастию, шутка эта не имела под собою почвы. Патриархия обеспечила Владыке вполне пристойное одержание, а епархия оплачивала труд женщины, которая была у него горничной и кухаркой.


Пока у него было достаточно сил, он продолжал служить в соборе, а дома занимался переводами, писал агиографические и научные статьи... Ясность ума, живость, интерес к людям, чувство юмора он сохранил до самой смерти.
Последний раз я побывал у него месяца за четыре до его кончины. Я уже служил в Московской области, а в Ярославль продолжал наведываться ради того, чтобы встречаться с ним и еще некоторыми близкими мне людьми. Тогда я пробыл у него совсем недолго, ему даже в креслах было сидеть трудновато — то и дело начинались приступы стенокардии. Но он был все тот же — смеялся, явно был рад моему посещению.

Ко Господу он отошел 25 марта 1989 года, в субботу. Телеграмма ко мне в Егорьевск пришла слишком поздно, на похороны я не попал, о чем до сего дня сожалею. Похоронили его в ограде кафедрального собора, того самого, где он прослужил два десятилетия. На могиле его много живых цветов, там почти всегда горят свечи, а вокруг люди, по большей части так или иначе облагодетельствованные им.

Я молюсь об упокоении его души всякий день, и я горд, я счастлив, что Господь судил мне принять благодать священства именно от его рук.
Пусть простит меня Бог, но я дерзаю думать, что он заслужил Царствие Небесное, ибо из всех известных мне архиереев, да и вообще из всех духовных лиц, пожалуй, он один заслуживает лесковского наименования — “младенец в митре”.

Помнится, по какому-то делу я зашел в облисполком к тогдашнему уполномоченному А.Ф.З. Это было года через два после моей хиротонии, когда он перестал относиться ко мне с подозрением.


— Ну, как вам наш Митрополит? — спросил меня уполномоченный.
Я стал искренне хвалить Владыку Иоанна.
А он мне сказал:
— Это все так... Только уж слишком он добрый. Никого не хочет наказывать.
Много позже, когда Митрополит был уже на покое, я пересказал ему этот разговор. Владыка улыбнулся, а потом заговорил вполне серьезно:
— Это мой принцип. За все годы своего епископства я “трости надломленной не преломил, и льна курящегося не угасил” (Мф. 12, 20). Один только раз я хотел снять сан со священника, он ударил женщину... И то я в последний момент раздумал. Он написал мне в письме: “Владыка, вы лишаете меня профессии. Я ведь окончил семинарию, я ничего больше не умею делать...” И я его простил...

Помнится, одна довольно скверная баба из моих прихожанок, которую я наказал, поехала и пожаловалась на меня Митрополиту. Он немедленно вызвал меня к себе, и этой встречи с ним я никогда не забуду. Владыка просительно заглядывал мне в глаза и буквально умолял:


— Ну, пожалуйста, я вас прошу: помиритесь вы с нею...

Повторяю: были в епархии им недовольные, были у него и недоброжелатели. Говорили, что у него недостаточно твердая воля, что он безропотно починяется распоряжениям властей, что слишком сильно поддается влиянию своего несимпатичного секретаря... Но Митрополит знал, что делал. Самой главной заботою его было сохранить по возможности все открытые храмы, и он почти всегда своего добивался. В Ярославской епархии при нем было 80 храмов, а в соседних по 40, а то и меньше... За годы святительства он рукоположил 82 священника, и это в столь тяжелые для Церкви времена.


Справедливости ради надо добавить, что среди множества ставленников Владыки — увы! — не все оправдывали его доверие, бывали и таки, кто приносил Митрополиту неприятности и даже хлопоты, но есть и весьма достойные, отличающиеся высокой культурой и преданностью Церкви. О таких клириках он говорил:
— Это — драгоценные камни, украшающие мою митру.

И теперь, принося дань любви и благодарности Владыке Иоанну, я с полным основанием могу отнести к нему замечательные слова, которые Н.Лесков написал о Митрополите Киевском Филарете (Амфитеатрове):


“Так детски чист и прост был этот добрейший человек, что всякая мелочь из воспоминаний о нем наполняет душу приятнейшею теплотою настоящего добра, которое как будто с ним родилось, жило с ним и... с ним умерло...”

Мой благодетель 

Тот бы глубоко заблуждался, кто хотел бы настаивать, будто архиереи изменились поневоле и с напуга. У них не может быть никакого напуга. Живой русский такт, присущий этим людям, выросшим на русских поповках и погостах, дает им верную оценку всяческих событий, в которых, несмотря на их порою заносчивый характер, нет ничего способного напугать настоящего русского человека, знающего Русь, как она есть. Нет, архиереи о п р о с т и л и с ь просто потому, что все живое и все желающее еще жить теперь опрощается, по неодолимому закону событий, которых никакие тайные гундосы не могут ни остановить, ни направить по иному направлению.
Н.Лесков. Мелочи архиерейской жизни

 



Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5




©www.dereksiz.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет